Кшиштоф Занусси входит в элиту мировой режиссуры. Он снял около 40 кино и телефильмов, многие из которых удостоены высших наград крупнейших международных кинофестивалей: «Семейная жизнь» (1970), «Иллюминация» (1973), «Спираль» (1978), «Постоянный фактор» (1980), «Императив» (1982), «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем» (2000). С 1987 г. Занусси занимается режиссурой в театрах Польши, Италии, Франции, Германии, Швейцарии, Великобритании и России. Лауреат Государственной премии Польши (1984), премий Министерства культуры Польши (1971, 2000), обладатель призов «Давид Донателло» (1981), «Люмьер» (1987) и им. Витторио де Сики (1997). Член Европейской академии кино (1988), Папской академии изящных искусств и литературы (1997), консультант Комиссии по делам культуры в Ватикане (с 1994 г.), член польского ПЕН-клуба и Союза польских писателей, союзов кинематографистов Польши и Германии.

– Пан Кшиштоф, наш журнал ведет постоянную рубрику, посвященную культуре, которая носит название «Петербургский Ренессанс». Название рубрики принадлежит композитору Сергею Слонимскому – он, как и Вы, является лауреатом премии «Балтийская Звезда» за 2009 год. Я всегда спрашиваю гостей нашей рубрики – артистов, художников, музыкантов – о том, как они видят современную культурную ситуацию в России и в Европе. Какой Вы видите перспективу развития культуры в целом, и, в частности, в области Ваших профессиональных интересов?

Это тема для большого доклада, а не для краткого ответа…

– Верно, и на многие мои вопросы Вы уже ответили в эфире одного из петербургских телеканалов. Программа была очень интересной. Тогда я задам вопрос по другому: «Возможен ли сегодня ренессанс в культуре?»

Прежде всего, следует обратить внимание на то, что перемены в культуре происходят не только качественные, но и количественные. Участие в культурном процессе и в общественной жизни огромных масс (чего раньше в истории никогда не было) ведет одновременно и к понижению уровня культуры, и к расширению ее базы, а это уже не так плохо. Ну, а высокая культура, конечно, снизила свои требования, сузила горизонты, в данный момент как будто и нет новых великих художников, писателей, композиторов.

– А может быть это связано с аберрацией близости, может через сто лет наши потомки найдут в нашем времени великих художников?

Я думаю, что не найдут, и подобные периоды уже бывали в истории. Но чтобы не быть пессимистом, нужно понимать одну простую вещь: например, в советские времена не была доступна так называемая коммерческая литература, и люди в метро читали Достоевского. А если им дать свободу выбора (как сейчас), то они Достоевского уже не возьмут. Это наглядный пример того, что, когда существует свобода, людей к культуре силой приобщить невозможно.

– Но, все-таки, задача художника – делать лучше, умнее своего слушателя или читателя, т.е. воспитывать, просвещать его.

Вот здесь надо быть очень осторожным, это традиционный, я бы сказал тоталитарный подход, когда художник являл себя кем-то лучше, выше своего читателя или зрителя, был учителем. Учить надо в школе, а искусство – это не педагогика, это гораздо более серьезные взаимоотношения, в искусстве мы просто делимся чем-то, делимся тем, что только мы знаем.

– Пан Кшиштоф, как Вам кажется, насколько важно для художника (и важно ли вообще) национальное в способе его художественного мышления?

Знаете, понятие нации – оно настолько новое и молодое в исторической перспективе, наши предки понимали это во многом совершенно не так, как мы. Это Наполеон в Европе ввел понятие нации, в мировой истории всегда было важно, прежде всего, кто король, кто император, кто царь, чьи мы люди, а не какая мы нация, только с формированием среднего класса формируется и идея нации. В мире столько моделей сосуществования разных наций, которые сливаются в один организм, это всегда так было, и сейчас Европа идет по этому пути. Когда мы вступали в Европейский союз, мы знали, что это даст нам большую возможность почувствовать, что мы поляки, так и произошло. Я это вижу, т.к. много езжу, занимаясь в том числе и дипломатией, вижу, какие перемены происходят. Конечно, есть отличие в менталитетах, отраженное в языках, конечно, мы должны говорить здесь о западноевропейской и восточноевропейской традициях мышления, которые очень различны. Есть и другие элементы – которые, может быть даже более важные…

– …Например, религия.

Да, конечно. Между протестантом и католиком, а также между протестантами и католиками с одной стороны, и православными с другой, – есть огромная разница в подходах к жизни. Мне кажется, даже люди могут быть и неверующими, но все равно они принадлежат к разным традициям мышления.

– В вашем интервью одному из телеканалов мне очень понравилось данное Вами определение культуры (ведь их существует более шестисот…) Вы сказали, что культура – это борьба человека с самим собой…

В которой мы не всегда побеждаем.

– А для творческого человека, для реализации его замыслов – такое определение тоже верно?

Конечно, творчество – это тоже борьба с самим собой и с материалом, который никогда не хочет подчиняться.

– И еще один наш традиционный вопрос: кто из русских писателей и поэтов наиболее Вам близок, кто, может быть, сильнее всего повлиял на Ваше творчество?

В свое время, конечно, столкновение с Достоевским было для меня самым сильным впечатлением. Хотя я обожал Толстого, и надо сказать, что Тургенев и Чехов были мне ближе, чем Достоевский. Достоевский ведь абсолютно экзотичный писатель. Если сравнивать, например, мое отношение к Достоевскому, Томасу Манну, то Т. Манн мне очень близок по типу мышления. А Достоевский совсем по-другому говорит с человеком – и это интересно. Это конечно, очень важный для всего человечества писатель. Из современных – я с огромным интересом читаю произведения Виктора Ерофеева, особенно его эссеистику. В кино я только что открыл для себя второе поколение Германов, и с радостью увидел, что молодой Герман делает картины на том же самом высоком уровне киноязыка, что и его отец.

– Как вы относитесь к экранизациям литературных шедевров? И почему сами никогда не работали в этом направлении?

Это не моя задача. Я сам автор – и все мои сценарии пишу сам, они изданы как книги. Ведь если книга хорошая – она не требует перевода на язык другого искусства. Конечно, бывают и гениальные экранизации, но очень редко. «Война и мир», например, ни одна не удалась… И, пожалуй, лучшей была самая первая – американская.

– Пан Кшиштоф, Вы сказали однажды такую фразу: «Мой дед пешком пришел в Петербург». Расскажите, пожалуйста, об этом.

Такая легенда у нас в семье сохранилась. Но деда моего немцы убили во время Второй мировой войны, когда мне было три с половиной года. Я его помню, но очень смутно. Я знаю, что моей маме он очень мало об этом рассказывал, это было его тайной: он еще мальчиком потерял своих родителей, сосланных в Сибирь, и после этого просто пошел вдоль железной дороги на запад, так как хотел найти свою страну. От родителей у него остался только фамильный перстень с гербовой печатью. Даже родной язык он потерял: до конца жизни он говорил по-польски с русским акцентом. Действительно, он дошел до Петербурга, там начал с ремесла, а закончил свое дело как предприниматель, открыл небольшую мебельную фабрику. В Варшаве был ее филиал, который и спас моего деда после революции. После революции он остался в Варшаве.

– Такой долгий путь обратно в Варшаву…

Да. Такая семейная легенда, это уже само по себе красиво как история. И может служить основой для рассказа.

– …или для сценария.

Да, и это уже не так важно, как это на самом деле было. Важно, как это могло быть.

– Да, это взгляд художника на историю – так, кстати, Толстой писал «Войну и мир»…

А расскажите теперь, чем Вы занимаетесь…

– Я пианист, поэтому в нашей рубрике часто бывают интервью с музыкантами, и мне кажется, что Вас музыка тоже глубоко, по-настоящему интересует… Вы – автор документального фильма о Кшиштофе Пендерецком…

Да, я дружил с Пендерецким, еще когда он только начинал, делал первый фильм о нем. Сейчас Пендерецкий много дирижирует сам и очень востребован как композитор. – Возвращаясь к проблеме национального в культуре, яркая национальная самобытность в музыке, на ваш взгляд, как-то влияет на ее востребованность? Недавно, делая небольшую работу для немецкого ТВ, к моему удивлению, я открыл, что на рубеже веков существовало такое музыкальное течение еврейской национальной музыки. Именно симфонической, композиторской, академической. Они (как и многие национальные композиторские школы в те годы) пробовали взять что-то из своего фольклора (прежде всего, из интонационного словаря клезмерской музыки). Но они, к сожалению, совсем неизвестны.

– То есть не состоялись в качестве одной из европейских национальных композиторских школ…

Да, как, между прочим, и греки. А «пробились» венгры, норвежцы… Что же до национального в музыке, здесь можно вспомнить такой факт, что до сих пор все балы в Польше открывают полонезом Чайковского, как будто нет у нас такого известного полонеза польского композитора, под который можно было бы танцевать …

– Но ведь ни музыка Огиньского, ни, тем более, Шопена для такого рода «бытового» применения не подходит.

Абсолютно верно. Правда, последнее время (после выхода на экран фильма «Пан Тадеуш») стали чаще использовать полонез из этого фильма… Что касается моих столкновений с музыкой, приходилось ставить оперу Шимановского, которого никто не знает. Между тем Яначек, которого я менее ценю – почему-то достаточно широко известен и «продается». А Шимановский не очень, хотя на мой взгляд он более яркий, более живой.

– Возможно, дело в том, что для исполнения он гораздо сложнее…

Да, безусловно. Вообще, когда композитор широко известен, то степень свободы режиссера или исполнителя в трактовке его замыслов может быть достаточно высокой – и это привлекает не только исполнителей, но и аудиторию. Сейчас происходят такие резкие перемены в мире, что человек сейчас невероятно консервативен и чувствует себя в безопасности, если все вокруг стандартно. Зритель боится на сцене или на экране увидеть не то, что он уже знает…

– Очень хотелось бы продолжить наш разговор, но я вижу, – новые гости уже ждут встречи с Вами, Ваше пребывание в Петербурге расписано по минутам. Мы благодарим Вас за это интервью, и я даже рада тому, что наш разговор не закончен, будем надеяться на продолжение Вашей дружбы с нашим изданием.

Беседовала Галина Жукова,

фото Владимир Шрага