Два года назад, 18 мая, ушел из жизни переводчик Леонид Михайлович Цывьян. Его творчество на редкость многогранно: авантюрные романы, модернистская проза, стихи классиков французской и польской поэзии. Он перевел стихи П. Верлена, П. Клоделя, Ж. Превера, прозу А. Дюма и М. Пруста, Г. Аполлинера и Ж. Кокто, А. де Сент-Экзюпери и С. Дали, Э. Ажара и М. Дюрас. К польской литературе Цывьян питал особое пристрастие. Он с увлечением переводил книги самых ярких польских прозаиков: Славомира Мрожека, Ежи Леца, Бруно Шульца, Ежи Сосновского, Анджея Стасюка, Януша Вишневского, а также поэзию Галчинского, Шимборской, Херберта и многих других. Леонид Михайлович был не только выдающимся переводчиком, но и чрезвычайно остроумным и добрым человеком. С согласия супруги Л. Цивьяна мы перепечатываем здесь интервью с ним, взятое журналисткой Ириной Бондаренко в октябре 1999 года.

— Леонид Михайлович, жива ли еще литература?
Есть ощущение, что большая литература закончилась в первой половине нашего века. Появилась литература массовая. Я не люблю массовую литературу — она, как и голливудское кино, учит борьбе добра со злом примерно так:

Как-то ранним утром
Человек Добра
Повстречал на тропке
Человека Зла.
Из гранатомета
хрясь его, козла...
Все-таки Добро-то
Посильнее Зла!
 

Люди ждут теперь от литературы информации, а не тех завихрений, кружев пены, которые и создают художественное произведение. А раз так — возможны и "Анна Каренина" толщиной с мизинец, и "Робинзон Крузо" в 40 страниц. Я знаю, как выглядит конец света. Самая страшная в жизни картина, которую я видел, — сидящий на ступеньках взрослый человек лет тридцати. Он держал в руках комиксы и, шевеля губами, читал. «Конец света! — подумал я. — Вот это — конец света!».
— А ведь Слово было в начале... Как началась ваша переводческая деятельность?
Я учился на гидротехническом факультете Политеха. Мы все тогда покупали и рассматривали польские журналы — это было единственное позволенное окно в Европу. Читал подписи под картинками. В польском очень много немецких и французских корней. А эти языки я учил в школе.
Как известно, всяческий орган увеличивается упражнением. Я всем друзьям надоел со своими переводами, и они меня, что называется, пинком послали в Союз писателей, в секцию переводчиков. Сдал туда работы, стал ждать, а потом, волнуясь, позвонил. Мне ответили: «Ваши переводы прочитаны. Чего вы хотите?» — «Хочу узнать, не черные ли это жабы». — «Не черные. Хотите печататься — приходите». Так я пришел в семинар Эльги Львовны Линецкой, где царила невообразимая, поразительная обстановка — атмосфера культуры. Научить переводить нельзя, так же как нельзя научить писать стихи. Но учить нужно. Учить тому, что делать нельзя.
— Из чего же состоит моральный кодекс переводчика?
Врать нельзя. Переводить не то, что написано, искажать стилистику. Нельзя переводить, например, Виктора Гюго или Альфреда Мюссе блатным жаргоном. Идеал — адекватный перевод, но его — увы, увы, увы — быть не может! Некоторые говорят, что перевод вообще невозможен. И что нельзя перевести с испанского на немецкий, например, понятие "лес", потому что леса в Испании и Германии совершенно разные. Это так, но все-таки лес есть лес.
— Когда вас потянуло на испанский язык?
В Москве готовилась к изданию книжка «Поэзия кубинского романтизма». Мне предложили эту работу. «Но я ведь испанского не знаю!» — «Это ваши проблемы». Взял грамматику, прочитал и стал разбираться. Все предложенные мной стихи кубинских романтиков прошли с первого раза, без доработок. С испугу-то! Но, переводя латиноамериканскую лирику, надо сушить слог — иначе получатся розовые слюни и розовые сопли.
Сейчас я, как нынче говорят, оттянулся — перевел пьесу Лопе де Вега "Великий князь Московский, или Гонимый император". Эта вещь написана в 1606 году о московской Смуте и о царевиче Дмитрии.
— И правдива в историческом смысле?
Конечно, вещь испанизирована. Слуга и лучший друг Дмитрия (по пьесе Деметрио) — испанец по имени Руфино. А сам Деметрио не сын Ивана Грозного, а его внук — сын Федора (Теодора). Потому что просвещенной Европе было не понять, как сын пятой или шестой царской жены может претендовать на престол. Так что Деметрио сделали сыном Теодора, и он получился не самозванцем, а легитимным наследником престола Великого княжества Московского. А в остальном почти все, как у Пушкина!
Работая, получил огромное удовольствие. У Лопе де Вега стихотворные размеры сменяют друг друга. И сонеты включены.
— А вы писали стихи? Любовные?
Всякие, всякие, всякие.
— Зачем же пошли на гидротех?
А куда же еще было пойти инженерскому дитяти? Всюду шли гидротехнические стройки — стройки коммунизма, последствия которых до сих пор не можем расхлебать.
Но я не жалею — техническое образование дало мне объем знаний, да и технические термины не представляют для меня сложности.
— Бывает, что ваше собственное стихотворное творчество начинает преобладать в переводах над авторским?
Бывает, конечно. Я, например, очень люблю тяжелые конструкции. Тут надо иметь крепкую руку и крепкий шиворот — чтобы вовремя себя оттаскивать!
— Как выглядит поэтическое вдохновение?
Если думать о небесных миндалях — никакое вдохновение не придет. Надо просто сесть и работать. А для этого опять же нужна крепкая рука и крепкий шиворот — чтобы подтащить себя к столу.
— Что лучше использовать в работе — подстрочник или оригинал?
Только оригинал! Подстрочник — это продукт советской эпохи, когда у нас стали создаваться литературы братских народов. Таких, у которых даже письменности не было. Многие поэты тогда промышляли тем, что составляли подстрочники и отдавали переводчикам. Опять же, подстрочник составляет человек. Слово, как мы знаем, многозначно. А какой смысл он выберет? Совсем другое дело — двуязычные книги. Поэтому переводить надо так, чтобы не было стыдно оказаться на странице рядом с оригиналом.
— А правда, что, не зная языка, мы никогда не поймем молчания иностранца?
Это Станислав Ежи Лец сказал. Мысль достаточно парадоксальная... Да, пожалуй. За молчанием и за словом стоит очень многое, естественно, не когда говоришь: «Маша, дай каши!».
Сейчас я занимаюсь Прустом. А у Пруста, чудовищного Пруста, работа идет на подсознательном, на уровне солнечного сплетения. В предыдущем издании есть купюры, попросили их восстановить.
— Купюры по идейным соображениям?
Нет, просто переводчик счел, что они не имеют отношения к тексту. Тогда можно было целиком роман купировать, потому что весь Пруст такой — сплошь наблюдения за собой, за окружающими, воспоминания о том, кто что подумал. Получается клубок мыслей с запутанным синтаксисом, с запутанной грамматикой... Французы говорят, что у него плохой французский язык. Правда, «Беглянку» и «Обретенное время» он даже не успел просмотреть — так что это, по сути, черновики.
— Что же первично в работе переводчика: конкретное слово или общий смысл?
Каждое слово существует в контексте. Слово полисемантично, многозначно, да еще есть и слова-обманки: «Коси, коса, пока роса», «Девичья коса — всему городу краса», «Курская коса». Бывает, что нужно использовать не словарное значение слова, а некий ситуативный синоним.
Вот, например, перевод-стихотворение Лермонтова «На севере диком стоит одиноко на горной вершине сосна». Весь фокус в том, что в оригинале пальма — женского рода, а ель — мужского. Интрига, роман! Есть много переводов, где это соблюдено. Но все знают лермонтовский, где оба дерева женского рода, и никому не приходит в голову трактовать их любовь как лесбийскую.
Берясь за перевод, необходимо знать атмосферу вокруг произведения. Приметы века, стилистику, кем был автор, его связи в культуре. Нехорошо переводить романтика как футуриста, а футуриста как классициста.
— Леонид Михайлович, бывает так, что книжка вышла, а потом вы хлопаете себя по лбу: «Не так нужно было!?».
Бывает. Первое желание — спрятаться в темном месте — стыдно. Приходится ждать переиздания.
— Переводческая деятельность, как и любая творческая, дает возможность мужчине родить...
Если уж говорить о женском в нашем деле, то иногда кажешься себе женщиной-змеей, которая заворачивается, а потом думает — как бы развернуться? А иногда, прошу прощения, чувствуешь себя проституткой — когда, не испытывая страсти, имитируешь страсть. И все же перевод — это осознанная необходимость (единственный случай, когда я согласен с Лениным). Только ты решаешь, что можно опустить, а что нужно выпуклить...
— Выпуклить — это уже из современного русского языка. Как вы к нему относитесь?
Никиту Михалкова однажды спросили, как он относится к своему отцу. Он ответил: "Объективно". Вот и я к нашему языку отношусь объективно. Он живет, развивается, ничего страшного не происходит. Помните, были времена, когда все говорили: «чувак, чувиха»? Кто сейчас так говорит? Кое-что из того, что нас раздражает, уйдет через некоторое время, а что-то останется, обогатит язык, усилит его.
В языке идет процесс смещения ударений. Михаил Сергеевич сильно на это повлиял, благодаря ему многие теперь говорят «принять, начать». Я уж не говорю про наших политических деятелей, которых я называю «отомками».
— Как, простите?
«Отомки»! «Я увидел о том, что мимо прошел поезд». Вот это «о том». Я сказал о том — это еще куда ни шло, но я увидел о том! Когда такое слышишь — вздрагиваешь. Это пострашнее, чем жаргонные словечки.
Но я уверен, что всегда найдется процентов пять идиотов, которые будут заниматься литературой, физикой, химией, живописью и говорить на хорошем языке — те самые маргиналы, которые и составляют нацию.
— Леонид Михайлович, сколько языков должен знать человек, чтобы чувствовать себя комфортно?
Прежде всего свой родной. Язык, которым невозможно не восхищаться, такой мощный, всеобъемлющий... Помните, как говорил старик Ростов: «Графинюшка!» Больше ни на одном языке так сказать нельзя! Домик, домишко, домишечка, домина, домище. Какая система суффиксации!
— Мы еще и своими шестью падежами можем гордиться.
В угро-финской группе 14 падежей, а есть языки, в которых падежей до 30!
— Просто невозможно себе представить, что еще может быть, кроме именительного, родительного, дательного, винительного, творительного и предложного...
У поляков, например, есть звательный падеж: «Мамо!». К вам поляки обратились бы: «Пани!», а ко мне: «Пане!», хотя я «пан».
Мечтаю перевести с польского воспоминания Яна Пасека — шляхтича, скандалиста, участника войны со шведами. Отец у него был Пас — «пояс» по-нашему, поэтому сын, естественно поясок — Пасек. Написаны они в XVII веке, и польский перемешан с латынью.
Польская литература — единственная славянская литература, которая развивалась без перерывов, катастроф и татаро-монгольского нашествия. Болгары, сербы находились под игом, чехи после катастрофы при Белой Горе потеряли государственность и были включены в состав Священной Римской империи. А польская литература жила, несмотря на взлеты и падения.
— Часто бывает, что перевод лучше, чем авторский текст?
Бывает, но это значит, что произведение такое... Не должно быть.
— Но ведь Курт Воннегут восхищался своими произведениями в переводах Риты Райт-Ковалевой?
Мое дилетантское, стороннее наблюдение — бедноват английский язык! Русский богаче, в нем больше оттенков — может быть, поэтому Воннегут и восхищался. Восхищение восхищением, но ведь что-то все равно потеряешь, а что-то добавишь своего. Мартынов написал о переводческом труде и о том, кто чего добавляет: «Трудолюбив — так собственного поту. Ленив — так просто-напросто воды».
— Какое же самое важное качество переводчика?
Сочувствование. Не сочувствие, а сочувствование. Это не значит плакать над страницей, рвать на себе волосы и ломать гусиные перья. Но чувствовать в лад с автором, героем, чтобы найти нужные слова. Отрешенно тоже можно перевести, но это будет...
— Субтитры?
Вот именно, благодарю за термин!
— Горят ли рукописи?
Горят, еще как! У меня в издательстве лежала рукопись, которая сгорела вместе с ним. Безумно интересные "Мемуары Елены Прекрасной", написанные Софи Шово. Мифологическое начало в них снижено, и дочь Зевса запросто рассказывает о своих родителях, братьях и других персонажах, о своей любви к Парису.
— Вы порой переводите произведения, написанные женщинами или от женского лица, — видимо, вы, как никто другой, постигли женскую душу?
Я продвинулся в этом не дальше, чем в двадцать лет. Женщины загадочно-прекрасны. Такие же, как мы, — и великолепно иные. Поэтому и живет человеческий род. Поэтому пишутся стихи и — работают переводчики.

© Ирина Бондаренко, газета "Смена"