Владимир Штокман родился 19 августа 1960 г. в Ростове-на-Дону. Потомок немецких политэмигрантов по отцовской линии и донских казаков — по материнской, детство и юность провел в кубанском городке Гулькевичи. В начале 80-х годов изучал физику, философию и филологию в Ростовском университете. В студенческие годы принимал участие в издании самиздатовского литературно-художественного журнала «Не кантовать». Разочаровавшись в официозной науке, вскоре удалился в добровольное изгнание в провинцию и несколько лет работал в гулькевичском районном Доме культуры. В 1992 году вместе с труппой киевского театра «Зеркало» по приглашению Петра Скшынецкого, основателя легендарного краковского кабаре «Piwnica pod Baranami», приехал в Польшу на гастроли, которые переросли в эмиграцию.
Перевёл с польского литературные тексты к двухтомному альбому известного польского художника Ежи Новосельского (Jerzy Nowosielski. Villa dei Misteri: «Galeria Slowianska», «Orthdruk», 1998) и монографию Александра Миколайчака «Богородица в культуре и католической традиции Польши» (Совместное издание Экуменического фонда «Толерантность» (Варшава) и Издательского отдела Московской Патриархии, 2008), посвященную различным аспектам почитания Пресвятой Богородицы в Польше, богато иллюстрированную уникальными репродукциями икон и фотографиями скульптур, находящихся в польских музеях и костёлах, а также несколькими десятками поэтических текстов, среди которых – католические гимны и стихотворения классиков польской литературы, многие из которых впервые переведены на русский язык. Принимал участие в проекте перевода на польский язык книги Владимира Соловьёва «Оправдание добра». Публиковал стихи в литературном альманахе «Крещатик», в сборниках Краковского литературного объединения «Konfraternia Poetów», в журналах «Новая Польша». Автор сборника стихов «Верхнее море» (Краков, «Signo», 2007). В 2007 г. представлял Россию и Польшу на XLVI Международном фестивале «Стружские вечера поэзии» в Македонии. Финалист поэтического конкурса «Я вижу сны на русском языке», организованного Российским центром международного научного и культурного сотрудничества при Министерстве иностранных дел Российской Федерации (2008). Является создателем и координатором сетевого альманаха «Litera». Член Международной федерации русских писателей.

— Владимир, почему Вы выбрали лирику, а не физику? Когда Вы впервые стали заниматься литературным творчеством?
— Мне кажется, что физика и лирика всегда мирно сосуществовали в моей жизни. Первое свое стихотворение я сочинил лет в восемь, тогда же началось увлечение радиоэлектроникой, а любовь к научной фантастике не мешала мне интересоваться поэзией. Да и теперь мне приходится совмещать занятия литературным творчеством с работой в области IT. В школьные годы я постоянно что-то рифмовал и собирал какие-то электронные схемы, к счастью, ни стихи, ни конструкции тех лет не сохранились. 
Более или менее сознательно я начал относится к стихотворчеству в начале 80-х, уже будучи студентом физфака Ростовского университета. В то время как раз вышло постановление ЦК ВЛКСМ о Литературных объединениях, одно из которых было создано при редакции журнала «Дон». На его заседаниях стояла жуткая скукотища, застланная густым туманом соцреализма, который лишь изредка развеивался выступлениями молодых поэтов, основавших впоследствии «Заозерную школу». И тогда мы с друзьями — студентами философского факультета решили издавать свой собственный журнал, название которого «Не кантовать!» означало, что литература — дело тонкое. Тираж журнала был полтора десятка экземпляров напечатанных под копирку на старой пишущей машинке «Олимпия», купленной в комиссионном магазине. 
Такого рода самодеятельность в те годы, мягко говоря, не поощрялась, тем более что университетский «особый отдел» не дремал, памятуя о том, что РГУ в свое время закончил Александр Исаевич Солженицын. Но нам каким-то образом удалось безнаказанно выпустить несколько номеров журнала, в котором, впрочем, не было никакой политики. Журнал пользовался популярностью в студенческой среде, мы устраивали поэтические чтения в общежитиях и Домах культуры, и даже однажды были приглашены кафедрой русской литературы на встречу со студентами филфака нашего университета. Все это и повлияло на мое решение оставить физику и перевестись на филологический факультет, тогда же и начались мои интенсивные занятия польским языком и первые опыты перевода польской поэзии.
— Какое впечатление произвела на Вас Польша в 1992 году? Вы попали туда «случайно», или интересовались этой страной? Почему Вы приняли решение остаться?
— Знаете, Станислав, я глубоко убежден в том, что ничто не происходит «просто так». Все в мире имеет свой смысл, не всегда явный и понятный. Ведь и сама поэзия, в сущности, — попытка высказать неизъяснимое, понять неведомое... Когда мне было десять лет и я начал изучать в школе английский язык, отец подарил мне польский учебник английского (тогда литература из стран «социалистической демократии» была довольно доступна). В отличие от советского унылого черно-белого учебника это была разноцветная книжка, на страницах которой жили не безликие «Пети Ивановы», a Болек и Лёлек, пёс Рекс и забавные гномы. Но самое замечательное было то, что к книге прилагался английско-польский и польско-английский словарик. Так я впервые столкнулся с «polszczyzną». «Książka — book — книга», — переводил я, понятия не имея, как произносятся странные буквы с точками и завитушками. 
Впрочем, польская речь в те годы постоянно звучала с экрана телевизора: «Четыре танкиста и собака», «Ставка больше чем жизнь», «Пан Самоходик и тамплиеры» — будучи мальчишками мы засматривались этими фильмами и, вопреки расхожей поговорке, Польша в нашем воображении представала настоящей заграницей. Возможно, это каким-то образом оседало в подсознании, потому что когда много лет спустя я начал всерьёз изучать польский язык, у меня постоянно возникало ощущение, что я не заучиваю, а словно вспоминаю забытые слова. 
В 80-е годы Польша стала для меня не только синонимом заграницы, но и свободы — политической и интеллектуальной, творческой. Вместо того, чтобы зубрить дифференциальные уравнения я ночами взахлеб читал прозу Стахуры и Лема, открывал для себя поэзию Чеховича и Гроховяка — поначалу со словарем, многого не понимая, переводил я завораживающие строки... Польская поэзия, тяготеющая к западному верлибру, была для нас в те годы источником вдохновения и альтернативой унылой идеологически выверенной силлаботонике соцреализма. 
Многое из того, что в СССР было под запретом или труднодоступно, в Польше издавалось и даже попадало в наши книжные магазины. Мне вспоминается курьезный случай: впервые полную версию «Мастера и Маргариты» Булгакова, с главами, отсутствующими в журнальном варианте, который ходил в самиздатовских ксерокопиях, я прочел в польском переводе, купленном в книжном магазине «Глобус». 
Поэтому, когда в начале 90-х судьба забросила меня в Польшу, я этому нисколько не удивился, хотя никогда прежде не думал об эмиграции. Но в Кракове, куда мы приехали с театром на гастроли, все настолько отличалось от агонизирующего Советского Союза, что все произошло как бы само собой. В 1992 году, когда бывшие республики СССР стояли на пороге испытаний независимостью, Польша как раз выходила из шока, вызванного реформами Бальцеровича. Да, мы тоже успели побывать «миллионерами», но гиперинфляция была уже остановлена, а в воздухе витал дух свободы и надежд на будущее...
— Расскажите о Вашем знакомстве с Петром Скшынецким, основателем легендарного краковского кабаре «Piwnica pod Baranami». Вы выступали на сцене?
— Еще осенью 1991 г. киевский независимый театр «Зеркало» бил все кассовые рекорды. Его спектакли «Мой бедный фюрер» и «Москва — Петушки» пользовались огромной популярностью. Но в начале 1992 года стали заметны последствия объявленной Украиной независимости: действовала карточная система — так называемые талоны, без которых за все еще ходившие советские рубли нельзя было купить никаких товаров, полки в магазинах начали пустеть, и народу стало не до искусства. 
В театре я работал звукорежиссером, но поскольку труппа была немногочисленной, мне приходилось выступать и в смежных профессиях — актера и музыканта, поэтому мои функции не ограничивались лишь ведением фонограммы спектакля, но и заключались также в игре на сцене. Мы тогда репетировали новый спектакль «Кошмар на Хайгейтском кладбище» по пьесе главного режиссера театра Владимира Петранюка. В этом музыкальном фарсе я играл роль простоватого лондонского полицейского, предотвратившего международный заговор кубинских спецслужб, которые решили выкрасть останки Карла Маркса и, оживив с помощью техник вуду вождя мирового пролетариата, спасти рушащуюся коммунистическую систему. 
Премьера была назначена на 5 мая, но незадолго до нее вдруг пришло приглашение из Кракова от Петра Скшинецкого, и было принято решение отменить премьеру и ехать на гастроли. В «Пивнице под баранами» мы дали два спектакля «Мой бедный фюрер» и участвовали с музыкальными номерами из этого спектакля в представлениях «Пивницы». Из унылой «постсоветской» действительности мы окунулись в атмосферу карнавала, выступлений на краковской рыночной площади, у стен древних Сукенниц, и на сцене в подвальчике «Пивницы под баранами». И среди всего этого гама и разноцветия — мягкая улыбка пана Петра Скшынецкого, вот он звонит своим серебряным колокольчиком и начинается сказка... 

К сожалению, я не могу сказать, что мне довелось близко общаться с Петром. Были какие-то ничего не значащие короткие разговоры после спектаклей, прогулки с ним всем театром по рыночной площади, возлияния в баре «Vis'a'vis»... Для меня он был живой легендой, человеком из энциклопедии современного искусства, хотя этот образ ему совершенно не подходит. Вспоминается один эпизод. После успешных выступлений в «Пивнице под баранами» наш театр подписал контракт с артистическим

Сцена из спектакля «Мой бедный фюрер». Краков, 1992 г. Слева направо: Владимир Штокман, Ирина Карпова, Владимир Петранюк, Сергей Мотенко.

агентством «Химера» и давал ежевечерние представления во внутреннем дворе одноименного ресторанчика на улице св. Анны, по соседству с «Пивницей под баранами». Мы выступали с украинско-польским спектаклем кабаре, в котором звучали украинские народные песни и сценки из теaтрика «Зеленая гусыня» Галчинского. 
В августе 1992 г. после одного из таких представлений мы всем театром праздновали мой день рождения, как вдруг, словно из-под земли, появился Петр Скшинецкий, заглянувший на огонек после спектакля в «Пивнице под баранами». Он расцеловал меня как именинника и, пожелав всего самого наилучшего, выпил за мое здоровье. Потом я надолго выпал из артистической жизни... А пан Петр сидит теперь бронзовым завсегдатаем у входа в «Vis'a'vis», и каждый может подойти и выпить с ним на брудершафт...
 

— Почему Вы ушли из театра?
— А Вы и впрямь полагаете, что можно уйти из театра? Все великие, от Шекспира до Макаревича нам твердят: театр повсюду, и не мы в нем, а он — в нас. И не уйти от него, не спрятаться, вот только подмостки порой уходят из-под ног, и кажется вдруг, что это никакой не спектакль... А если серьезно, то причин было предостаточно. Прежде всего, я ведь не актер, да и музыкант из меня довольно посредственный, а звукорежиссер театру в условиях акустического кабаре был, в общем-то, ни к чему. Вот и пришлось честно сказать себе: это не твое. Правда, в 1993 г. мне еще пришлось сниматься в массовке у Стивена Спилберга в фильме «Список Шиндлера», но на этом моя «актерская карьера» была благополучно закончена.
— В Польше Вы занимались бизнесом. С какими трудностями Вы сталкивались? Как к Вам относились, эмигранту из России?
— Да чем я только не занимался... Положение эмигранта, особенно в первые годы жизни на чужбине — тяжелое испытание. Меня спасало, конечно, знание языка, и то, что с самого начала я почувствовал себя в Кракове как дома. Судьба свела меня со многими замечательными людьми, и ни разу я не ощутил на себе неприязнь, вызванную моей

                                 Здесь в кафе "Vis a Vis" маэстро Пётр частенько сиживал за чашечкой кофе

«непольскостью». Конечно, у польского и русского народов сложные взаимоотношения, обусловленные как историческими катаклизмами, так и особенностями национальных характеров, но в тоже время — огромный взаимный интерес и взаимопритяжение, ведущее в результате к обогащению обеих культур.
— Вы перевели с польского литературные тексты к альбому известного польского художника Ежи Новосельского. Он считается одним из лучших иконописцем в Польше. Вам удалось пообщаться с ним лично? 
— Мне посчастливилось видеть проф. Носельского за работой, когда в конце 90-х я сотрудничал с издательством «Славянская галерея», действующим при Краковском православном приходе. Стараниями директора «Славянской галереи» архитектора Яна Павлицкого и настоятеля Краковского православного прихода прот. Витольда Максымовича стены трапезной-часовни Краковской церкви на ул. Шпитальной были обшиты лиственничными досками, которые Новосельский расписал полихромией, изображающей лики святых, жития которых были связаны с Речью Посполитой трех народов. Тогда же был издан двухтомный альбом на трех языках, первый том которого — «Пасха иконы» — содержит репродукции икон и полихромий Ежи Новосельского, находящихся в православных и католических храмах Польши, а второй — «Villa dei misteri» — представляет собой сборник эссе о творчестве Ежи Новосельского, большинство из которых на русский язык было переведено мной. 
— Вы перевели с польского стихотворения Болеслава Лесьмяна, Юзефа Чеховича, Константы Галчинского. Кшиштофа Бачинского, Эдварда Стахуры, Рафала Воячека. Чем Вам близки эти авторы? Как Вы работаете над переводами? Сразу приходит вдохновение, или Вы возвращаетесь к стихотворению снова и снова, чтобы верно передать его настрой?  
— Безусловно, эти поэты очень разные, но всех их объединяет то, что они были настоящими Поэтами, и каждый из них в той или иной мере повлиял и на мое собственное творчество. Ирония и тонкий лиризм Галчинского, неординарное метафорическое мышление Чеховича и Бачинского, эмоциональный накал и энергия бунтарского духа Стахуры и Воячека — все это мне и самому очень близко. И, наконец, творчество Болеслава Лесьмяна, в котором ярко проявилось то, что Константин Бальмонт называл «поэзия как волшебство». 
Я долгое время не решался переводить Лесьмяна, тем более что существует огромное количество хороших переводов его стихов на русский язык. Но есть тексты, которые, однажды засев в памяти, не дают покоя и будто бы просятся воплотиться в звуках иной речи. Так было со стихотворением Лесьмяна «Девушка» — удивительной аллегорией творческого процесса, да и, пожалуй, человеческого познания вообще. 
Работая над переводом стихотворения, я не пользуюсь подстрочником, у меня сразу возникает некий эфемерный звуко-смысловой каркас, в котором некоторые рифмы, слова и образы уже находятся на своих местах. Ну а потом происходит порой довольно мучительный процесс заполнения «белых пятен» и разъяснения «темных мест». Иногда я надолго откладываю неподдающийся текст, а когда вновь возвращаюсь к нему, удачное решение приходит как бы само собой. 
Мне кажется, что каждый текст имеет свой идеальный вневербальный и внеязыковой прототип, и в этом смысле работа переводчика поэзии тем только и отличается от работы поэта, что у переводчика есть «шпаргалка» в виде текста на другом языке, а поэт должен «переводить» с шелеста трав и знаков, начертанных небесными светилами.
— Вам также довелось принимать участие в переводе на польский язык книги русского философа XIX века Владимира Соловьёва «Оправдание добра». Насколько сейчас востребована в Польше русская литература? Какие авторы наиболее популярны? Много ли выходит переводов?
— Несколько лет назад группа молодых философов и переводчиков из Ягеллонского университета решила перевести и издать основополагающий труд выдающегося русского поэта и философа Владимира Соловьева, который никогда прежде не переводился на польский язык. Мне было поручено сделать подстрочник одной из глав «Оправдания добра», это был интересный опыт, хотя, насколько мне известно, проект в конечном итоге так и не был осуществлен из-за отсутствия источников финансирования. 
Интерес к русской литературе в Польше неизменно высок, но к сожалению, в условиях свободного рынка в руки читателей попадают в основном бестселлеры массовой литературы. В Польше хорошо известны имена Виктора Пелевина, Владимира Сорокина, Бориса Акунина. Их книги переводятся и издаются. В то же время, существуют огромные пробелы, целые пласты русской литературы, неизвестные польским читателям, в том числе — современная поэзия, поскольку стихи — наименее прибыльная и слабо поддающаяся коммерциализации область литературы.
— Как появился сетевой альманах «Litera»? Чьи произведения в нем публикуются?
— Первоначально альманах «Litera» был задуман как небольшой частный проект, в котором кроме моих собственных были представлены произведения нескольких моих друзей — поэтов, художников, музыкантов, по воле судьбы разбросанных по всему миру. Вскоре на адрес альманах стали приходить материалы от авторов, желающих опубликоваться в нашем альманахе. В результате в нем были опубликованы произведения нескольких десятков авторов, живущих в разных странах. 
К сожалению, в настоящее время по технически-организационным причинам публикация новых произведений в альманахе приостановлена. Разросшийся проект вышел за рамки любительского персонального сайта и требует основательной переделки и перехода в новое качество — в полной мере двуязычного профессионального ресурса. А для этого необходимы определенные средства.
— Расскажите о Ваших творческих планах.
— Сейчас я работаю над переводом юношеских стихотворений Станислава Лема. Наверное, не все знают, что всемирно известный фантаст и философ начинал свою литературную карьеру как поэт, публикуя в конце 40-х годов стихотворения в газете «Tygodnik Powszechny». Впоследствии сам Лем довольно скептически отзывался о своих стихотворных опытах, но двенадцать стихотворений все же были включены им в полное собрание сочинений. Думаю, что российским поклонникам Станислава Лема будет интересно познакомиться с этой стороной его творчества. 
Кроме того, я перевожу на польский подборку стихотворений известного поэта Евгения Чигрина, участника Международного поэтического фестиваля «Варшавская осень - 2008». Ну и, конечно, хотелось бы возродить альманах «Litera», чтобы на его страницах знакомить польских читателей с современной русской литературой, а российских — с польской.
— Большое спасибо за интересную беседу.

Беседовал Станислав Карпенок. Санкт-Петербург — Краков, 2009 год

Портрет Владимира Штокмана выполнен известным польским художником-фотографом © Петром Клосеком