В марте в московском клубе "Арт'Эриа" при Центральном Доме Работников Искусств прошел авторский вечер Татьяны Изотовой (Касиной), исследователя и популяризатора новейшей польской литературы, переводчика прозы и поэзии, автора текстов о польской литературе, русско-польских культурных отношениях и феномене национальной идентичности, а также научных публикаций по теории перевода. Она печаталась в «Независимой газете» (перепечатки в польском “Forum”), «Книжном обозрении», «Литературной газете», журналах «Иностранная литература», «Новая Юность», «Октябрь и др. Инициатор книжной серии "Современное европейское письмо. Польша" (изд-во "Новое литературное обозрение")". 
—Татьяна, перевод — это ремесло или все-таки искусство, основанное на вдохновении и интуиции?
Когда перед своим вечером я формулировала для афиши это противопоставление, отвечать на вопрос не входило в мои планы. Скорее, это попытка обозначить существующий парадокс. Без ремесла, безусловно, не обойтись. Есть множество тонкостей и хитростей, которые даются опытом. Есть знания из области лингвистики, страноведения, психологии наконец. Есть отработанные приемы, иногда свои, иногда позаимствованные из богатой практики коллег. Иначе говоря, база, на которую можно опираться. Но честная работа с материалом для меня лично всегда демонстрирует немыслимость такого занятия как перевод. Перевести произведение литературы с одного языка на другой — невозможно! Техническую информацию — сколько угодно, газетную статью — пожалуйста. Любого уровня сложности. Но произведение литературы — это хрупкий мир, сплетенный из зыбких образов, еле уловимых звуков и запахов, из мыслей, ощущений, неосознанных ассоциаций, это сложнейшая структура. И все закодировано в конкретной языковой системе. А каждый язык — это своя система и своя кодировка. Так что избежать искажений невозможно по определению. Можно упростить себе задачу и просто не думать об этом. Тут и без метафизики хватит работы. Но одними техническими средствами все равно не обойтись. Вот и приходится искать вдохновения, и приходится подключать интуицию. И аккумулировать в себе волшебную энергию, из которой — поверх слов и смыслов — начнет материализовываться образ произведения.
– Расскажите, как начиналось Ваше знакомство с польской литературой? Где Вы изучали польский язык?
Сначала факультативно на журфаке МГУ, а потом на Факультете иностранных языков, как второе образование. Классику в оригинале начала читать сразу же. А вот живое общение с носителями языка и мысли о том, чтобы профессионально заняться полонистикой — все это было уже позднее.
– Какие сложности подстерегают переводчика польской художественной литературы? Наверное, русским не так сложно понять родственную славянскую душу? Мешает ли при переводе родство польского и русского языков?
Сложности могут быть единственного рода — это так называемые «ложные друзья переводчика». Вопрос в уровне компетентности, который мы здесь не обсуждаем. Зато близость языковой структуры собственно и позволяет говорить о какой-то адекватности перевода. С экзотическими языками, думаю, совсем тяжело. Правда, в каком-то смысле это развязывает переводчику руки. Поэтому — и сложнее, и проще. На эту тему можно много говорить, но боюсь, я Вас только запутаю.
– Расскажите, пожалуйста, о Вашем проекте в издательстве «Новое Литературное Обозрение». Вы инициировали серию «Современное европейское письмо: Польша». По какому принципу отбираются авторы? 
– Я уже не веду серию. Но это очень важная часть моей жизни. В 2001 году я подготовила концепцию сразу из девяти книг, потом добавилась еще одна. Стасюк «Дукля», Токарчук «Правек и другие времена», Пильх «Безвозвратно утраченная леворукость», Тулли «Сны и камни», Хвин «Гувернантка» («Эстер»), Хюлле «Мерседес-бенц», Крушинский «На суше и на море», Видеманн «Где собака зарыта», Либера «Мадам» и Кучок «Дрянье». Хочу трижды подчеркнуть, это нельзя рассматривать как обычный издательский формат. Представьте, что десять названных книг продавались бы в магазине в одной большой подарочной упаковке и сопровождались бы еще брошюрой с подробным разъяснением, почему эти десять оказались в соседстве, почему именно они и почему нужно обязательно читать их все вместе. Вы не представляете глубину моей тоски, что не удалось озвучить эту концепцию. Издательство отказалось давать «преди-после-словие составителя». В итоге уникальность проекта оказалась неотгаданной и, соответственно, не использованной практически. С этим, увы, я вынуждена смириться. Мало того, сейчас моя десятка уже полностью растворилась в изданных после меня книгах. Но у издателей свои рыночные законы. Да и могу ли я быть чем-то недовольной, если «НЛО» в моих поисках оказалось первым из издательств, согласившимся присмотреться к польской литературе как явлению. Потому что после разговоров с разными издателями у меня было ощущение, что ситуация совсем безнадежная. Мы говорим о рубеже ХХ и ХI веков.
– Так в чем же заключалась Ваша концепция?
По моей задумке, серия на тот момент должна была послужить неким пособием для исследователей литературы, полонистов ну и, конечно, всех интересующихся: прочитав десять книжек можно было считать себя примерно ознакомленным с тенденциями польской литературы нового периода. Самые громкие новые имена, самые заметные произведения. Обязателен диапазон — жанровый, возрастной, стилистический, мировоззренческий и т. д. (кстати, это все очень непросто соблюсти в рамках всего 9-10 книг). Принципиальной для меня была именно сбалансированность: чего-то не упустить и чем-то не злоупотребить. То есть, без ощутимых провалов в общей картине и без дублирования чего-то похожего (что было бы вполне допустимо в рамках стандартной издательской серии!). Каждый автор только с одной книгой. Поколенческое ограничение – только те, кто начал писать после 89 года, потому что только новые авторы могли продемонстрировать собой, что изменилось в литературе и обществе. Рейтинговость – ведь именно попавшие в рейтинг книги формируют литературную картину (как бы прекрасна ни была рукопись, лежащая в столе, она не станет вехой, пока ее не прочтет тысяча человек). 
Не буду настаивать на непререкаемости списка, он мог быть таким, а мог быть и другим. А еще ведь технические трудности: необходимость срочного поиска текстов, авторские права, с которыми у меня была масса хлопот, не всегда заканчивающихся успехом. Так что никакой умозрительной концепции было, конечно, не достаточно. Но и самих принципов отбора ведь можно придумать множество. Но в конкретной исторической ситуации мне казался наиболее уместным и необходимым не сугубо текстовой, а культурологический и даже социологический подход. Именно потому что на тот момент, рубежа веков, наблюдался абсолютный провал в информации о культурной жизни соседней Польши. И выборка книг, учитывающая рейтинг популярности, давала еще и срез общественного сознания, показывала шкалу ценностей, что само по себе — еще один дополнительный просветительский момент серии. Наверно, надо лишь уточнить, что рейтинг был вполне авторитетный — я опрашивала интеллигенцию, критиков и литераторов, а ниша серии — конечно же, не массовая, а «амбициозная» литература.
– В этой серии в Вашем переводе вышли книги «Правек и другие времена» Ольги Токарчук, «Дукля» Анджея Стасюка и «Безвозвратно утраченная леворукость» Ежи Пильха. Есть ли, по Вашему мнению, такое понятие, как «женская проза»? Кого Вам было легче переводить?
Отличия, безусловно, есть. Вообще, считается, что мужчины мыслят более объемно и структурно. Поэтому мужская литература масштабнее. Женская трепетность и психологичность дает письму другую окраску. Но на терминологическом уровне «женской прозой» скорее называют романы «для домохозяек», бытописательный жанр, где современная женщина должна узнать себя и своих подруг. В этом смысле Токарчук не стоит рассматривать под соусом женской литературы. Кстати, в Правеке она вообще использует «детское» письмо. Доходчивость, прозрачность фразы – особенность ее стиля. Разве что сложно было… ни разу не изменить этому детскому взгляду, оставлять предложения короткими, отказываться от заумных слов. Сначала переводишь, а потом перечитываешь, и упрощаешь, добиваясь наивной окраски, но так, чтобы текст не получился куцым. Вот такие забавные подробности.
В случае Пильха я наслаждалась возможностью побаловаться. Ежи Пильх – большой проказник. Мне он интересен не юмором сюжетов, а тем, как он играет с читателем. Переводить было нелегко, потому что тяжело балансировать посреди лексических изощрений и идиотской клоунады, которую он устраивает. Пильх делает серьезную мину, вооружается заумным слогом и начинает нести околесицу, коверкая синтаксис и мороча голову читателю. 
Но труднее всего было переводить Стасюка. А должна признаться, «Дукля» — моя любимая книжка. Удивительный, ни на что не похожий стиль, мучительно красивый. Неровно, словно бы не отредактировано, иногда кажется: так ведь нельзя по-польски... Но все описанное — словно увидено Третьим Глазом! Никто и никогда так не писал. А благодаря стилю (тому самому, словно чуть неправильному, но потому, возможно, более проницательному, вырывающему из рамок условности) мы, не имея третьего глаза, тоже все это видим.
– 2005 книжный год в Москве прошел под знаком Польши. Как Вы думаете, теперь российский читатель лучше знает польскую литературу? 
Боюсь, популярной или модной она так и не стала. Но по крайней мере полноценно «засуществовала» в русской панораме зарубежной литературы, причем явно обгоняя по раскрученности другие славянские литературы. Ее публикуют, ее покупают. Мне уже трудно поверить, что десять лет назад было совершенно иначе. Пока что-то не сдвинулось с мертвой точки. Искренне горда, что и я приложила к этому руку. Кто знает, быть может это — единственное по-настоящему ценное, что я сделала или сделаю в жизни. Причем, для меня это имеет не только литературную, но, в первую очередь, гуманистическую, человеческую ценность. В ситуации столь сложных политических отношений интерес к чужой культуре может выполнять реальную миротворческую функцию. 
И в своей жизни я ставлю галочку не за то, что была редактором серии, или журналистом, или переводчиком. А за то, что энергия, вложенная в… пробивание статей, уговаривание издателей, не важно, – сама энергия желания что-то изменить помогла запустить какой-то огромный механизм. До сих пор мне самой трудно поверить. Но это фантастическое ощущение.
– Одно из Ваших увлечений — фотография. Ваши работы публиковались во многих изданиях периодической печати, в том числе в Польше. Какое место в Вашей жизни занимает фотоискусство?
Хорошо это или плохо, но увлечений у меня много. И непонятно, как их совмещать. А тут все получилось очень удобно. Ведь удобно же сопровождать свои статьи своими фотографиями. Да и в путешествиях камера всегда под рукой, поэтому польские поездки обогатили меня коллекцией пейзажей и портретов литераторов. Пригодилось и для серии. Во-первых, не пришлось искать фото авторов. А еще мне захотелось, чтобы польские книжки были оформлены польскими же фотографиями, причем опять-таки не случайными, а генетически связанными — через меня — с серией. Мне это казалось глубоко символичным. Например, на обложке «Дукли» — дерево из парка в городе Дукля, где мы гуляли с Анджеем Стасюком. Видеманн сопровожден снимком из польского поезда, в котором мы вместе с Адамом едем на литературный фестиваль. У «Леворукости», напичканной приметами краковской жизни — рыночная площадь угадайте какого города. Силезсский Кучок – и Вроцлавское окно. Польское фото — у Крушинского. Польские фото были приготовлены и для Либеры с Тулли… Правда, идею не удалось реализовать полностью, так, как мне бы хотелось. Кстати, вы — первые, кому я публично раскрываю тайну обложек серии!
Вообще, мне хотелось больше игры и больше всяких переплетающихся смыслов. Не только с этими фотографиями. Мне мечталось сделать из серии эдакий трансформер, с которым можно делать и то и это, и так его использовать и эдак… Впрочем… не буду раскрывать вам всех своих секретов. Кто знает, а вдруг эти идеи мне еще пригодятся? 
– Большое спасибо, что нашли время на наши вопросы. Надеюсь, мы еще встретимся с Вами на страницах “Gazety Petersburskiej”.

Беседовал Станислав Карпенок